Дуга лева екатерина на сайте знакомств

Катя Гордон: Жорин кричал, что я сдохну на помойке и бил ногой в живот

Барбарин Лев Николаевич: другие произведения. . в ж/д клубе, который, пожалуй, их спас от неизбежного знакомства с УК. Зот предложил обкатать на горе свой новый аппарат- дугу, или . Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная Катерина • Отборные Связаться с программистом сайта. Напомним, что летом прошлого года после трехнедельного знакомства Гордон и Жорин решили пожениться. Где-то месяц спустя после. Сайт знакомств. Екатерина, 29 лет, г Одесса. Познакомлюсь с Мужчиной от 31 до 40 лет. Я не Екатерина, 38 лет, Знакомства в Москве.

Они легче других переносят боль и неудобство, пунктуально и скрупулезно выполняют предписания врачей. Они крепко и прочно сшиты.

Лев Васильевич Успенский. Записки старого петербуржца

Мужчины - Тельцы как правило мужественны и широкоплечи, женщины - крепкие, высокие, с хорошими волосами и кожей. Тельцы расположены к полноте, им необходима диета и активный образ жизни. ЗЕМЛЯ Земной житейский человек, никаких сногсшибательных планов и проектов, практичность и реальность.

Вещи называет своими именами и того же требует от. Вы воспринимаете только то, что можете видеть, слышать и трогать, то, что можете подтвердить материальными вещами, доказуемыми фактами - и никаких фантазий. Вас могут звать прозаиком, но за практическим ответом обращаются именно к.

Вы действительно делаете дела, в то время как другие только болтают о. Немногие представляют себе ваши скрытые глубины - вы слишком горды и независимы, чтобы открывать их или демонстрировать.

Друзей и любимых надо выбирать из земли и воды - земля нуждается в воде, если не хотите стать пустыней. Земля также может существовать с огнем, если не возражает против его случайных веселий, и с воздухом при условии, что сможет время от времени переносить ураганы.

Вы не ждете слишком много от жизни, последовательны, упорны, трудолюбивы, умеете оказать поддержку и защиту. Если вы Козерог - вы самая что ни на есть земля, то есть скрытны, любите управлять действиями из-за кулис, не выходя на сцену. Если вы Телец, вы надёжны и непоколебимы, олицетворяете силу, незыблемы как скала, пока не сработает ваше вулканическое нутро.

Если вы Дева - то вы дельны, ворочаете горы работы и. С ним вы сдвигаете горы. Вам нужны спокойная стабильность, надежная работа, все вещи на своих местах. Ваш дух, приносящий удачу - гном, он живет в незаметной норке, может жить в парнике, в оконном ящике с растениями.

Карьера Нуждается в творческом самовыражении и стремится обеспечить себя материально. Редко меняет выбранное занятие. Среди Тельцов много выдающихся музыкантов, актеров. Это прекрасные бизнесмены, терпеливые и методичные.

Они медленно, но уверенно продвигаются к совершенству. Их ценят и уважают коллеги. Тельцы хорошо справляются с работой, связанной с расчетами. Любят землю и порой выбирают сельскохозяйственную профессию. Это упорные труженики в жизни. Консервативны и не любят новшеств. Дом Любит изобилие земли и дом, подобный крепости, и расположенный на тихой окраине, вдали от проезжей дороги. Обожает все переделывать своими руками, мастерить.

Досуг Предпочитает вечера музыки, веселья, смеха. Неутомимый труженик, любит создавать вокруг себя красоту, например, возделывать сад. Любит мастерить, домовитый, хорошо готовит и часто принимает друзей.

Наиболее распространенное хобби - живопись, музыка. Зодиакальный гороскоп Знак Земли. Характер противоречивый, натура эмоциональная. Он любит материальные блага и вместе с тем расточителен. Стремится к уюту но часто неряшлив. У него страсть к роскоши, ко всему праздничному и яркому. Он во всем умеет найти радость, от Земли берет неисчерпаемые силы, обладает здоровым инстинктом животного.

Рожденные под этим знаком любят искусство и архитектуру. Они бывают отличными оформителями, директорами, портными и поварами. Мужчина-ТЕЛЕЦ капризен, упрям по мелочам, но вообще обладает характером податливым, спокойным и терпеливым, разумным и осторожным. Его душе свойственна сентиментальность. Телец настоящий мужчина во. Он любит завязывать знакомства с людьми высокопоставленными и влиятельными.

В свои отношения с людьми вносит много элегантности и обаяния, но однако часто ссорится по мелочам из-за детской капризности и упрямства. Венера придает женщинам этого знака женственность. То, что у мужчин этого знака является слабостью, здесь - очарование. Этим женщинам свойственна любовь к красивым вещам, цветам, платьям, к тонкой кухне и винам. Они разорительны для своих поклонников.

Такие женщины обычно ревнивы. Сами они довольно легкомысленны, нередко изменяют тому, кого любят по-настоящему. Венера управляет Тельцом - в юности у Тельцов много романов, так как они добры и привлекательны. Для них важнее брак, чем успех в любви.

У женщин-Тельцов легкий характер, они приятны, хотя и очень практичны, партнеров выбирают тщательно. Многое могут предложить мужу: Конфликтуют со Львами и Скорпионами.

Взаимная неприязнь с Водолеем. Сексуальность Женщина Рожденная под этим знаком очаровательна и изысканна, капризна и чувственна. Она стремится окружить себя красивыми вещами и блестящими мужчинами. Отлично понимая ее характер, мужчины, тем не менее, добиваются близости с ней, так как она великолепная партнерша, способная подарить утонченное чувственное наслаждение.

Эпикурейское восприятие жизни помогает ей избежать много серьезных проблем и тягостных связей. Радость от полноты ощущений передается ее избраннику. Однако его радость недолговечна. Через короткое время он обнаруживает свою эпикурейку в объятиях другого. Она искренна в эротике и отдается своему влечению безоглядно, стараясь в новом партнере почерпнуть неизведанное еще наслаждение.

Надо признать, что для мужчин она столь же привлекательна и маняща, сколь и разорительна. Между марксистами и народниками? И вот Василий Васильевич Успенский, инженер-геодезист, завел свою тетрадочку.

Ему это было нетрудно: Вскоре выяснилось, что Тата Костюрина по рукам и по ногам связана волей отца. Злую волю отца всегда можно заменить.

Но для этого надо одно: Передовой девушке, мечтающей то о карьере оперной певицы, то о жизненном пути женщины-врача? И вот так просто: Думаю, что это придумала мама: Было в те годы такое благородное обыкновение: Это было совсем не то, что простое, пошлое замужество! Это говорило об идеалах, о дружбе, о самопожертвовании, о стремлении отдать всю себя общему делу Мой отец проявил себя сущим Талейраном.

Он согласился и на фиктивный брак. Все было сделано, как в лучших романах: На кольцах были вырезаны одинаковые девизы: Вступив в Териоках в фиктивный брак, молодая чета в маленьких, но отнюдь не фиктивных вагончиках Финляндской железной дороги, где над каждой дверью висели пожарные топорики и кирки -- на всякий случай -- и во всех купе было написано по-фински: Уже не в Басков переулок, а на соседнюю Бассейную улицу.

От этого фиктивного брака полтора года спустя родился на этой Бассейной я, а еще через два года -- уже на Тверской -- мой брат Всеволод. Это все было нужно рассказать, чтобы читателю была понятна "расстановка сил" вокруг меня во дни моего раннего детства. Мать-дворянка, человек очень талантливый и живой; ее фантазия неустанно работала; ее тянуло к широкой -- в тех масштабах, какие тогда были доступны жене инженера и чиновника, -- общественной деятельности.

Она вечно училась на всяких, рождавшихся тогда как грибы, курсах -- литературных, санитарно-просветителъных; занималась пением с хорошими педагогами; вступала во всевозможные общества Как я себя помню, ее непрерывно приглашали выступать на всяческих благотворительных концертах в самых различных студенческих землячествах.

В нашем доме постоянно происходили встречи этих студентов, назначались "явки", хранились самые разнообразные документы. Это было возможно и удобно потому, что отец, знающий инженер, человек серьезный и широко образованный, из года в год поднимаясь по служебной лестнице, скоро достиг достаточно твердого положения, чтобы за его спиной шумно-оппозиционная юность, близкая к маме, чувствовала себя в достаточной безопасности.

Ни мать, ни отец не были ни в какой мере революционерами. Но, как многие интеллигенты тех дней, они были от души искренними "болельщиками" за все новое, за все прогрессивное" передовое. Грядущая революция входила для них в понятие прогресса.

Взгляды их, далекие от подлинной и активной революционности, становились тем не менее все более и более радикальными. Теперь я могу утверждать, что среди первой полусотни слов, открывавших мое лексическое богатство к четырем или пяти годам моим, два таинственных, однако непрерывно звучавших вокруг меня, слова представляли очень существенную его часть.

Эти слова -- значения их я, разумеется, совершенно не понимал -- были: Такое уж было время! Может быть, мне это только кажется? Чуть позднее, когда мне было уже лет шесть, воспитывая во мне самостоятельность, родители стали давать мне мелкие поручения. Трамваи там тогда еще не ходили, машин не было -- безопасно; почему не идти? На булочной против Военно-медицинской академии висела вывеска: А иногда мне давали другое указание: Только не в эсеровский, а в эсдековский, знаешь?

Вот тебе тридцать копеек Тут был тупичок, разъезд. На снегу лежали груды еще тлеющих углей, все вокруг было запачкано мазутом. Мне нравилось стоять и смотреть, как кубический, желто-зеленый локомотив притаскивает сюда длинный поезд из таких же Желто-зеленых, коночного образца, вагонов два из них были с "империалом" -- местами на крыше. Было всегда интересно видеть: Тут -- я и сегодня точно знаю, в каких именно окнах, -- находился "эсеровский" аптекарский склад.

В нем не продавалось ничего для меня интересного. На витринах всегда можно было видеть только рекламы все тех же самых "Пилюль Ара" "лучшее слабительное в мире"да "Перуина Пето" -- средства для рощения волос. Единственное, что привлекало здесь мое внимание, был лежачий стеклянный цилиндр на какой-то сложной подставке.

Восковая женщина засунула в этот цилиндр розовое лицо и единственной рукой ни другой руки, ни туловища у нее вовсе не было поворачивала рычажок на подставке. И над ней была надпись: А вот "эсдековский" магазин помещался на Симбирской, во втором или третьем доме от Нижегородской. Его хозяева учли выгоды своего места -- прямо против Военно-медицинской академии, расположенной именно на Нижегородской; их маленькая лавка была полна вещей, которые казались мне и таинственными и привлекательными до предела, как содержимое уэллсовской "Волшебной Лавки".

Уже на витрине я видел пучки стеклянных трубок, какие-то причудливые сосуды тонкого стекла, непонятные, но властно притягивающие взор приборы Тут, посредине, стояла электрическая машинка: Тут же виднелся большой белый предмет с загадочной надписью: Я открывал входную дверь; над ней тихо дребезжал колокольчик, и чудеса смыкались вокруг. Да нет -- все то же! Только тут стеклянные трубки поднимались уже над прилавками толстыми пуками, связками, снопами.

Они тихо шелестели, когда пол колебался под ногами вошедшего или когда хозяева отодвигали их, все сразу, в сторону. В глубине стеклянных прилавков россыпью, навалом лежали всех размеров пробирки; на полках за ними выстроились от крошечных, как рюмка, до огромных, как самый большой графин, -- высокогорлые, тонкие, подобные мыльным пузырям, колбы. Лежала пробка -- готовая и целыми пластами.

Из ящиков в любой миг можно было вынуть все то, что упоминалось в "Опыте -- лучшем учителе" Соломина или в "Физике в играх" Доната, -- шеллак, канифоль, канадский бальзам. Но царицами моих грез были не колбы, не пробирки -- реторты. Подобные почти незримым от прозрачности стеклянным грушам, -- или нет -- скорее напоминающие долгоносые слепые журавлиные головы, они почему-то особенно притягивали.

Я смотрел на них как зачарованный. Я мечтал о времени, когда я буду учиться и доучусь до того, что мне позволят взять в руки такую вот штуку, и насыпать в нее какие-нибудь "снадобья", и укрепить на таганке над спиртовкой, и начать "перегонять эликсир жизни Вот за все это я даже сравнивать не мог "эсдековский" магазин с "эсеровским".

Но почему же все-таки такие эпитеты? В те дни и месяцы девятьсот пятого года все симпатии и антипатии петербуржцев вырвались на поверхность. Каждый газетчик на углу, каждый зубной врач со своим пациентом, каждый булочник, разносивший в корзине теплые булки по домам, каждая хозяйка, болтая на кухне с кухаркой, -- считали нужным и возможным высказывать вслух свои политические воззрения, как могли и умели.

А мама моя была из таких натур, что для нее этот шквал всеобщей откровенности, общительности был как бы ветром из родной страны. Она говорила со всеми, вступала в любые споры Она-то и выяснила политическую ориентацию фармацевтов с Сампсониевского и с Симбирской.

Может быть, их взгляды и изменились, когда короткий рассвет тех годов сменился снова глухой ночью. Но до самого года, пока мы жили на Выборгской, я все еще слышал то же самое: Надо сказать, что в семье нашей царствовал бесспорный и безусловный матриархат. Все, знавшие нас и тогда и потом, считали ее центром и главным двигателем маму, -- столько блеска, жизнерадостности, ума и сердца было во всем, что она делала.

В том, как она жила. Опасаюсь, что были среди них некоторые, кому инженер Успенский представлялся чем-то вроде чеховского Дымова, хотя мама никак не походила на "Попрыгунью". Она, сама того не желая, затмевала. А на деле -- она-то как раз это отлично знала -- он был и глубже, и шире, и основательнее. Талантливый геодезист, великолепный педагог -- друг своих учеников, человек широкообразованный, он уже в году, вероятно первый в Петербурге, читал в "Обществе межевых инженеров" толковый и передовой доклад о теории относительности Эйнштейна; тогда о ней мало что знали даже специалисты-физики.

Скептик и убежденный атеист, он регулярно ходил на заседания "Религиозно-философского общества", потому что глубоко и серьезно интересовался состоянием современного общественного мышления. Он мало и редко говорил о политике, но для меня не было неожиданностью, когда после Октября Василий Васильевич Успенский наотрез отказался участвовать в так называемом "саботаже".

Он тотчас же поступил на работу в тогдашнее Городское самоуправление; в те дни мэром города стал М. Спустя недолгое время В. Успенский оказался одним из основателей и руководителей Высшего геодезическою управления в Москве, созданного по декрету, подписанному В.

Десятилетие спустя, в году, он и скончался на этом же посту, весь в работе, весь в далеких планах и замыслах Пожалуй, стоит сказать об одном семейном курьезе. Все семь братьев отца были "межевыми инженерами", все кончили один и тот же Константиновский межевой институт в Москве, на Басманных. И в двадцатых годах во главе ВГУ, Высшего геодезического, оказались сразу три брата Успенские -- Василий, Алексей и Тихон Васильевичи, руководившие там каждый своим отделом.

Отец был признанным главой этого "клана". И тем не менее дома, в семье, он всегда отходил на второй план перед мамою: Это не тяготило его и не смущало нас, детей.

Но в силу этого мир тех годов являлся мне не столько через отцовское, сколько через материнское посредство Хотя как сказать -- через материнское Наряду с мамой на нас сильно влияла и бабушка. И няня, вырастившая нас и маму. Влияли и деревенские ребята, наши приятели по летам в Псковской губернии. И может быть, поэтому, как я теперь понимаю, довольно рано я начал уже "выпрастываться" из-под этих разных влияний.

И по мере этого мягкое и почти "бесшумное" влияние отца начало сказываться все сильнее. А что до любви, то любил я их обоих одинаково. Нет, я не собираюсь этими словами характеризовать ни то время, ни тогдашний мир. Это было бы беззастенчивым перекрашиванием прошлого в цвета, которые я мог бы увидеть в нем только из далекого будущего.

Мир тот был очень ласков ко мне; мое детство было чистым, тихим, благополучным. Я созерцал окружающее в общем сквозь розовые очки. Но вот с чего я хочу начать. Когда мне было около пяти лет, меня каждый день водили "гулять". Но и тому и другому я предпочитал "пейзаж иной". Там, где тогдашний Ломанский переулок упирался в конец Нижегородской улицы, было в те времена нечто вроде маленькой захолустной площади.

Слева на ней высилось красно-кирпичное, как весь почти тогдашний Питер, здание казармы, с плац-парадом и традиционным полковым козлом, с утра до ночи гулявшим по его песку Иногда там занимались строевым учением "солдаты". Теперь-то я знаю, что казарма эта была не совсем обычная -- казарма Михайловского артиллерийского училища: Но тогда люди в гимнастерках и с винтовками были для меня все равны, все -- солдаты. Восьмидесятипятилетняя няня моя, доходя до забора, огораживавшего плац, неизменно останавливалась, долго смотрела на обучаемых, жевала губами, качала головой в черной кружевной косынке и потом -- "Ну идем, идем, Левочка!

Его окна были забраны решетками, по окружающей его стене ходили часовые. Тюрьма так тюрьма, Академия так Академия: Северная сторона площади не была застроена вовсе.

Там не было даже никаких порядочных заборов, и, свободно пройдя через жиденькую калиточку, можно было выйти к самым путям Финляндской железной дороги. Она разбегалась здесь целым лабиринтом стрелок, запасных путей, тупиков с заросшими по самое днище бурьяном, вышедшими из строя вагонами -- путаницей всего того, что делает станционные завокзальные пространства всех городов мира похожими друг на друга.

За калиткой направо был длинный деревянный дебаркадер, с высокими перилами по правую его сторону. В самом его конце коричневела невысокая построечка -- нечто вроде миниатюрного вокзальчика, нависшего над ближней парой рельсов. Это был не вокзал. Выборгская сторона тех времен была чуть ли не наполовину заселена финнами: Жить-то они жили в этом чуждом, но и прибыльном "Пиетари", но, умирая, многие из них выражали непременное желание быть погребенными у себя дома, между гранитными скалами какого-нибудь Оравансаари, на сосновом кладбище в приходе Халтиантунтури, в Куопиосской, Або-Бьернеборгской губернии, а то и вообще на Оландах.

Чтобы обеспечить быстрое и удобное исполнение этого похвального желания, Финляндская железная дорога кстати говоря, она подчинялась Дирекции казенных железных дорог в Гельсингфорсе и соорудила тут, на самых путях, свою покойницкую, со своей полупоходной часовней. Каждый день в окна покойницкой можно было видеть цинковые гробы на стеллажах, а в некоторых случаях и лютеранское отпевание в часовне и погрузку гроба в широкий зев красного товарного вагончика, подогнанного дверь в дверь с часовней.

Вот это-то пространство между казармой, тюрьмой и мертвецкой и стало моим а потом и няниным любимым прогулочным местом. По самой жизнерадостной и оптимистической причине. Там были рельсы; по рельсам, пронзительно свистя на других дорогах они гудели, трубили, а тут визгливо-оглушительно свистелиносились самые разнообразные паровозы.

Были там товарные локомотивы с широкими трубами, похожими по форме на огромный деревенский чугунок, -- такую трубу можно видеть и сегодня на том паровозе-реликвии, что стоит под стеклянным навесом у перрона Финляндского вокзала; были другие -- трубы у них поднимались до непомерной высоты, конусообразные, точь-в-точь как на известной картине К.

Савицкого "На войну" в Русском музее. Они, фырча, толкали, сцепляли, расцепляли составы; они маневрировали; я знал их, классифицировал, различал на "большие трубы", "средние трубы" Между ними, обдавая их клубами мятого пара, аристократами пробегали пассажирские красавчики. У этих над темно-зелеными котлами поднимались очень тонкие и очень высокие цилиндрические трубки, лишь на самом верху снабженные небольшим, кокетливо начищенным медным блинчиком-диском, Они были моими любимцами, эти "малые трубочки"; но и все в совокупности паровозы занимали все мое сердце.

Я и сам был паровозом. Я по улицам ходил тогда только громко пыхтя и двигая согнутой в локте рукой, как шатуном. Случалось мне давать и задний ход, и налетать "тендером" на какого-нибудь "прилично одетого" господина в котелке или на мальчугана с такой же, как моя, нянюшкой.

Ходил бы тихо, благородно, а не как поулочный мальчишка! Случилось, однако, так, что однажды няня не смогла пойти со мною: Повела меня гулять мама. Каким-то образом я улестил ее отправиться не в "сады", а вот сюда, в мое любимое место. Впрочем, мама была любопытна; соблазнить ее чем-либо еще не виденным ею было нетрудно. Видимо, с мамой я иначе шел, по-другому смотрел на мир, нежели с няней. А может быть, просто тому, приспело время.

МЕНЯ РАЗВЕЛИ НА САЙТЕ ЗНАКОМСТВ / ОСТОРОЖНО!!!!

Словом, проходя между казармой и тюрьмой, я впервые вгляделся именно в тюрьму то была военная тюрьма и увидел, к своему удивлению, что сквозь решетки некоторых окон, над высокими внешними стенами, смотрят на улицу и на нас какие-то смутно видимые лица.

Я был не из тех детей, что оставляют впечатления без их немедленного анализа и разбора: Мама бросила быстрый взгляд на тюрьму, задумалась на миг, потом, взяв меня за руку, повлекла туда, на платформу покойницкой, и там, посадив меня и сев рядом на скамейку, совсем близко наклонилась к моему лицу.

С ним борются многие хорошие люди. Он хватает их своими когтями и бросает в каменные мешки, вот в такие тюрьмы. В тюрьмах сидят очень честные и очень добрые люди. Когда-нибудь они победят вампира, а пока все мы должны очень любить и уважать их, чем можно -- помогать им, но никому не рассказывать того, что я тебе сейчас рассказала. Иначе он узнает, и меня -- маму! Мне-то было -- четыре с небольшим, не. Я приумолк, и в тот день уже менее весело давал сигналы и травил пар на своих платформенных досках.

Мамин рассказ оставил глубокий след в душе: Но на следующий день меня повела гулять уже не дворянка-мама, а бывшая крепостная, дочка взятой прапрадедушкой в плен турчанки, моя няня Мария Тимофеевна Петрова. Это была настоящая няня тех времен; она вынянчила и мою мать, и двух ее сестер и брата, и моих двоюродных брата и сестер и теперь пестовала. Я любил ее люблю по памяти и сейчасничуть не меньше, чем мать, отца и бабушку. И верил я ей так же, как. Одновременно с этим я был, по ее выражению, мальчиком "задумчиватым" и "настойчиватым".

Идя с ней по Ломанскому, я вознамерился все-таки проверить на всякий случай по другому источнику вчерашнее мамино сообщение. Дойдя до площади, я поднял голос: А кто это там в окна смотрит, в тюрьме? Няня равнодушно махнула рукой в сторону зловеще-красного корпуса. Мы шли на "мою" платформу, но на сей раз я следовал за няней таща красненькие, плюшем обитые санки свои или, может быть, гоня уже обруч, ибо, видимо, была весна в состоянии глубокой душевной и умственной раздвоенности.

Нянина версия была куда проще, утешительней, успокоительней: Но все-таки мама-то для меня была высшим авторитетом. Так кто же они, эти сидящие? И что все это значит? И в то же время я ясно сознавал, что дальше расспросы становятся уже опасными. Почем я знал, какими путями царь-вампир может дознаться, кому я передал мамины слова? Я призадумался было, но потом Потом я согнул руку в локте и уже весело побежал по своей знакомой платформе.

Я скоро и надолго забыл об этом вопросе, об этих ответах, обо. А вот теперь, много лет спустя, я иной раз кручу головой. Век убыстрял свой ход. Все труднее и труднее становилось в ее течении положение пятилетнего "интеллигентенка". Как было разобраться ему в ее причудливых завихрениях? Как находить на нежданные вопросы свою собственную "точку зрения"?

Ведь сыпались-то они на меня теперь, как падающие звезды в августе: Генералы плохие и хорошие Мне, вероятно, около пяти или чуть. В нашей квартире на Нюстадтской, дом 7, есть одна комнатка, выходящая окнами в сторону Полюстрова; в ней крашеный пол, в остальных паркет. Я сижу на диване во грустях: Крашеный пол моет Настя. Про эту Настю я знаю, что она -- "жена забастовщика". Он работает на заводах Нобеля, там где-то, на краю света, чуть ли не за Нейшлотским переулком.

Когда там забастовка, мужа Насти сажают в тюрьму, -- из этого я, пожалуй, склонен заключить, что в том споре на платформе была права мама, а не няня.

Настя тогда переходит жить к нам; почему, я не знаю. Я знаю только, что она ходит обедать в "столовую для забастовщиков". Чтобы туда попасть, она берет у мамы толстенькую книжечку с билетами: Эти книжечки лежат целыми стопками у нас в прихожей под вешалкой -- синенькие такие, пухленькие книжки.

И я сам видел, как их однажды привезла к нам в красивом "собственном" ландо с фонарями не кто иной, как Марта Людвиговна Нобель-Олейникова, мамина знакомая. Швейцар Алексей, выскочив, весь усердие, -- "госпожа Нобельс-с! Марта Людвиговна, поддерживая еще рукой и без того прихваченную резиновым шнуром -- "пажом" -- длинную юбку, сошла с подножки и, улыбнувшись нам с няней мы были завсегдатаями ее "Нобелевского сада"проследовала за. На козлах, неподвижно смотря перед собой, сидел англизированный кучер-швед, а на заднем сидении, точно так же уставясь в одну точку куда-то мимо кучерского локтя, молча, не шевелясь, пока дама не вернулась, восседал с короткой трубкой в зубах то ли Людвиг Людвигович, то ли Густав Людвигович Нобель -- тот самый, словом, кто выставлял забастовщиков за ворота своего завода.

Я запомнил эту сцену, вероятно, потому, что вечером за столом произошла перепалка между мамой и папиным братом Алексеем. Смысл спора мне остался тогда неясным, но дядя Леля ядовито издевался над синими книжками, при помощи которых Марта Нобель подкармливает рабочих, уволенных Людвигом и Густавом Нобелями Но веселую, чистенькую, молоденькую Настю я тогда очень любил.

Глядя, как она ловко моет пол у моего дивана я всегда присосеживался "смотреть", как "делают" что-нибудь не очень обычное: Эдип-Настя, тыльной стороной руки убирая волнистые волосы со лба, ответила мне без замедления: По всем улицам генералы на моторах ездят и народ из пулеметов бьют Теперь из ворот на панель выйти, и то страшно Настя понятия не имела, перед какой, куда более сложной, загадкой она меня, сфинкса, поставила.

У бабушки, маминой матери, был брат Александр Николаевич Елагин, генерал-лейтенант. Иногда он приезжал к нам, надушенный, благостный, с мягкой рыжеватой бородой на две стороны; приволакивая ногу, он шествовал по всем комнатам, волочил за собою и шашку и, картаво спросив, как поживают "Татины благорлодные отпрлыски", неизменно вручал нам с братом по серебряному рублю "на игрлушки".

В моих глазах он был совершенным воплощением доброты и ласки и в то же время единственным, так сказать, образцовым, живым "генералом". Услыхав от Насти про генералов столь неожиданную весть, я смутился до чрезвычайности. Вечером я долго ходил вокруг мамы и так и этак и наконец, не выдержав, спросил все-таки ее: Я не ответил откуда, но заныл: Да, потому что генералы ездят?.

Представляю себе теперь всю сложность маминого положения. Ей предстояло либо вымазать, очернить в моих глазах своего собственного любимого дядюшку, либо же поступиться всем своим политическим кредо и сообщить сыну заведомую неправду, обеляя мерзких генералов ради родственных симпатий. Бедная мама, думается, сильно терзалась, потому что в конце концов она пошла на довольно жалкий, с ее точки зрения, компромисс.

Я узнал от нее, что генералы бывают двух сортов -- хорошие и плохие. Что от плохих можно ожидать всего, хотя навряд ли они сами взгромоздятся с пулеметом на "мотор". Они заставляют стрелять солдат. А дядя Саша -- совсем другой генерал. Он даже ездил очень далеко, в Монголию и Тибет, и привез оттуда рыженькую лошадку, которую зовут Андушка.

Это по-монгольски значит "дружок" Дядя Саша -- хороший! Лошадка Андушка отвлекла меня, но сколько раз потом, уже взрослым, я вспоминал этот мамин ход, размышляя над политическими делами взрослого мира.

Катя Гордон: Жорин кричал, что я сдохну на помойке и бил ногой в живот

Да, трудно, очень трудно детям входить в его диалектические коллизии, приучаться извлекать из их смеси чистый кислород истины! Оно и впрямь значит по-монгольски "друг". Значит, дядя Саша был и в действительности не совсем уж плохим генералом: Точнее -- был расположен. В двух кварталах от него к югу находились, как находятся и теперь, огромные корпуса Военно-медицинской академии, Академии Сеченова и Павлова, вечно переполненные одетыми в офицерского сукна шинели будущими военными врачами запамятовал, как их тогда именовали -- студентами ли, слушателями ли; слова "курсанты" еще не существовало.

Особенно много было там девушек-латышек, с могучими фигурами валькирий, с косами пшенного цвета и толщиной в руку, смешливых и благодушных на вечеринках землячеств, но при первой надобности способных и постоять за себя, и дать отпор шпику на улице, и пронести под какой-нибудь, нарочито, для маскировки, напяленной на себя, "ротондой" -- безрукавным плащом -- весящую не один десяток фунтов "технику" -- типографские шрифты, подпольный ротатор или шапирограф. Нюстадтская улица тянулась на несколько километров и упиралась там, далеко, за железнодорожными путями, в парк Лесного института.

Это опять-таки было студенческое гнездо с той же самой биологической и сельскохозяйственной окраской, с давними традициями радикализма и революционности, сходок и забастовок, конспирации и бунтарства. Наконец, еще дальше тогда это вообще было "на краю ойкумены": Что же удивляться, если власти относились к нему в высшей степени подозрительно?

К тому у них были свои основания. Вот в этом-то молодежном окружении и жила все десятые годы семья надворного советника Василия Успенского, и все мое детство прошло в известной мере под его влиянием, под знаком юного бунтарства. Студенчество неустанно устраивало всевозможные вечера и концерты в пользу своих "землячеств" -- особенно старались всегда кавказцы; такие же вечера, то для сбора средств "на голодающих в Поволжье", то на "недостаточных" собственных коллег, бывали и у других: То и дело появлялись у нас в доме пламенноокие грузины и грузинки или еле замаскированные студенческими мундирчиками гоголевские "паробки", поражавшие наш петербургский слух и своими мягкими "хэ", и лениво-ласковыми интонациями, и не допускающими никаких сомнений "та" и "шо".

И барышни у них были такие. Сними с нее столичное платье, надень плахту да очипок, а на ноги -- козловые полусапожки, дай на плечо прямое коромыслице, с подвешенными к его концам "глечиками" сметаны, и пойдет она упругой походкой между заборов, из-за которых глядят на мир божий соняшники-подсолнухи величиной с хороший медный таз, или вдоль пруда, со свисающими к самой воде вербами, по любой тропке, может быть на криницу, а то и на Сорочинскую шумную ярмарку.

Бывали у нас и чуваши, и казанские татары. Все они являлись приглашать маму и в качестве певицы -- в программу концерта, и в качестве устроительницы. Тогда участие дам-патронесс в подобных делах представлялось само собою разумеющимся. Но за этими концертами, за печатанием в удельной типографии по протекции отца программ и билетов, за беззаботным щебетом хорошеньких "землячек" зоркий глаз без труда заметил бы и другое. Я был еще совсем маленьким, когда, при содействии одной из моих юных тетушек, на нашем горизонте возникла стебутовка-"курляндка" Ольга Яновна Стаклэ.

По-латышски фамилия эта означает "Живущая у развилины дорог", Ольгу Яновну трудно было назвать "барышней"; казалось, скорее, одна из кариатид, поддерживавших на некоторых питерских домах балконы и подъезды, наскучив своей должностью, поступила на Стебутовские курсы.

У нее была прекрасная фигура молодой великанши, могучая грудь, руки, способные при надобности задушить медведя, вечная белозубая прибалтийская улыбка на лице, уменье по каждому поводу взрываться хохотом и при первой же необходимости каменеть лицом, превращаясь в этакую статую богини на носу какого-нибудь древнего дракара: Приезжая довольно часто к нам, Ольга Стаклэ должна была пешком проходить два-три квартала по довольно темным улицам -- от вокзала до угла Ломанского.

Мама -- а еще пуще бабушка -- очень волновались по этому поводу. Времена были глухие; в газетах, в отделе "Дневник происшествий", была постоянная рубрика: И этот термин "пристать" приобрел в моих глазах таинственное и зловещее значение, вроде мрачного сатириконовского "Паганель бодросовал". Что оно значило, я не имел понятия; но мне было ясно, что это "пристать" -- нечто чрезвычайно страшное, смертельно опасное.

В один прекрасный день я, как всегда, выскочил в прихожую на очередной звонок и уже за дверью услышал взрывы знакомого курляндского громогласного хохота. Вышла в переднюю и мама: Иду по Нижегородской, и какой-то -- пристал Идет и идет, пормочет пустяки Я молчу, он -- пормочет Потом берет меня затерявшись между пальто, я затаил дыхание: Такой небольшой типус, с бородкой Ну, я поворачивался, я его тоже немного брал за шиворот, немного тряхивал, так, как котенок, потом говорил: Я из тебе буду шнель-клопс делать!

Так он как побежал, как побежал А я так пальцы в рот брал, немного свистал, как мальчишка! И побежал, и побежал, и так запригал, запригал Но не всегда было "такое смешное". Я сижу в детской, возле желтого шкафчика с игрушками; наверное, у меня не прошел "ложный крупп", посещавший меня часто, как единственная моя серьезная болезнь. Мама, бедная, страшно волновалась, слыша по ночам мой "лающий кашель", а я обожал этот свой "ложный крупп": Я был бедуином; скипидар приятно пахнул; меня поили сладким апоморфином, от бутылок которого мне потом оставались разноцветные гофрированные бумажные колпачки Что еще нужно человеку?

Думаю, что я прихворнул тогда, потому что, как мне помнится, ни няни, ни брата не было дома; ушли в сад без. Я вынимаю из шкафа рельсы и паровозики. Эту игрушку я так люблю, что мне даже стали нашивать на штанишки кожаные наколенники: Так по полу на коленях и бегает!. И поэтому дверь в детскую отворяется "вдруг".

Мамино лицо появляется в сумерках. Мне это не нравится -- а что я сделал? И мама неожиданно прикладывает палец к губам. Так вот ты ни о чем с ней не разговаривай, а посмотри, стирает она или ушла на чердак. И сейчас же беги. Да, я понял; чего тут не понять? Я только не понял, почему такая таинственность!

Я вышел в коридор и покосился на переднюю. Там было темновато, но Ольга Стаклэ была заметна и в темноте. Она очень заботливо держала в руках какой-то пакет или посылку На кухне я увидел корыто, еще полное голубой пены на ярко-синей воде; на табуретке лежала грудка прополосканного, но еще не подсиненного белья.

Лежал тут же и длинный брусок мраморного, белого с синими разводами, "жуковского" мыла, на бумажной обложке которого всегда был отпечатан очень мне нравившийся синий жук. Кухарка Альвина, вся красная, возилась с котлетами. И горят, и горят, проклятые!

Я вернулся в комнаты. И тогда мне был отдан приказ "стоять на стреме". То есть тогда мне никто не сказал таких слов, не мог сказать: Но мне велели "поиграть в коридоре" и, если только я услышу, что на кухне раздастся голос Федосьи-прачки или что вообще Альвина с кем-нибудь разговаривает, сейчас же тихонько стукнуть в дверь ванной. В ванную пошла мама, потом -- молчаливо, что на нее было совсем непохоже, -- туда же проскользнула мимо меня Ольга Стаклэ.

Пробыли они там -- все в том же молчании -- не так уж долго, и, так как в этой двери была внизу, на высоте тогдашнего моего роста, довольно широкая щель, я хоть смутно, но понял: Ольга Яновна принесла в пакете что-то такое, что они уложили в огромный брезентовый мех для грязного белья. Уложили в самый низ, под белье, завалили простынями и рубашками У этого мешка был какой-то особый патентованный замок в виде никелированного прямоугольника. Одна из его сторон продевалась сквозь окованные медяшками люверсы на верхнем краю брезента и затем замыкалась ключиком.

Ключ теперь мама заботливо спрятала в портмоне. Такие сцены повторялись не один. Правда, потом меня уже не заставляли окарауливать маленькую седую старушку Федосью, но дважды или трижды я замечал, что наш бельевой мех используется не только для белья.

Я сам удивляюсь себе: Помню, мама мешала какую-то "болтонку" -- не то свинье, не то бычку. От непрерывной возни с холодной водой у нее стали болеть руки: Революция не слишком-то ласково обращалась с сорокапятилетней дворянкой, недавней еще "действительной статской советницей". Я спросил как-то, наткнувшись на Ольгу Стаклэ в памяти: Мама выпрямилась, перевела дух, поправила волосы под теплым платком: Нелегальную литературу, прибывавшую из-за границы Она окинула взглядом полутемную избу, хомуты на стенах, косы в углу, поглядела на меня, черного как негр от летнего страдного загара, смешного -- в блузе из мамою же заготовленного домотканого сукна и в купленных у "спекулянта" генеральских, синей диагонали, брюках с алым лампасом.

И вдруг, чуть усмехнувшись всему этому, упрямо, словно ожидая спора, отрезала: Разную -- и эсеровскую, и социал-демократическую Помнишь, такой Шенфельд был? И -- не раскаиваюсь, а что? Ну и -- что? Она была очень типичным явлением того времени, настоящей "попутчицей", мама. С памятью о маме связан у меня в душе и другой день, более тревожный. Папа уехал в командировку в Вельск я запомнил это именно по тому, что тогда случилось. Брат мой -- что было почти правилом -- чем-то, видимо, болел: Не зажигая света, я сидел в темноте; и этому тоже есть свое объяснение: Сказать не могу, до чего я и сейчас люблю эти нежнейшие, задумчивые, кружащиеся звуки!

Впрочем, свет зажечь сам я не мог, надо было идти просить, чтобы это сделали взрослые: Но с Шопеном, с мягкими полотнищами другого света, фонарного, падающего сквозь окна на потолки и стены, мне не нужно было огня. Я полулежал на диване и о чем-то. О чем-то хорошем, потому что здоровый, крепкий мальчишка ничего плохого о жизни еще и не. Думать я мог тогда о разном -- о паровозах и о зверях, про которых читал в самых интересных для меня "зверных" книгах Чеглока и Брема не я читал, мне читали, но -- какая разница?

А может быть, о том, как настанет лето и мы поедем в Щукино, и там, в ручье, мы с Васей Петровым, лучшим моим другом, сиротой, будем ловить решетом "во-о таких горькух и лежней" и Вася будет счастливым голосом кричать мне: Стой-гляди, какого я Макара Иваныча па-ай-ма-ал!

Очень громко, настойчиво позвонили. Видимо, прислуги дома не было, потому что мама сама пошла открывать. Я стал было сползать с дивана -- и замер: А если это -- перелом? Есть один верный товарищ, он -- как это русски?

Я бегаю за ним Надо только скорее известить Вот это я просил бы поскорее И все-таки я не бросился к маме, не закричал, не стал допытываться, что случилось, кто пришел. О, как удачно, -- уже издали сказала Стаклэ. И старая барина так она звала бабушку мою тоже нет? Ну, тогда я -- покойный.

Тогда, Наталэ Алексеевна, милайс Занимайтесь этой несчастний нога; я -- бистро-бистро сбегаю по эта несчастний адрес Ви би видел, как он мимо ваш этот подозрительный швейцар шел! Как перви танцор на балу